I ♥ Apple
метки: GIF
Любимчики админа ... яблодрочеры 
Читать все комментарии (8)
Читать все комментарии (8)
offline
2123
37
0
0
Они не дремлют)
метки: GIF
Удивительно позитивные существа 
Читать все комментарии (37)
offline
1039
21
0
0
Michael Jackson
метки: GIF
Классная техника + талант 
Читать все комментарии (21)
offline
1036
30
0
0
John Salminen
метки: искусство
Джон Т. Сэлминен (род. 1945) обучался живописи в университете Миннесоты, где получил степень магистра. Он является членом многих художественных обществ: американское Акварельное Общество, Национальное Акварельное Общество, American Watercolor Society, the National Watercolor Society, The Watercolor USA Honor Society, the Transparent Watercolor Society of America, Allied Artist and Watercolor West. Джон Т. Сэлминен является также почетным членом Акварельного Научно-исследовательского института Цзянсу в Китае.Джон Т. Сэлминен один из самых титулованных художников США. Он получил более 185 премий на национальных и международных выставках, Золотую медаль AWS в 2006 и Серебряную Звезду в Национальном Акварельном Обществе в 2005.
Читать все комментарии (30)
offline
1083
24
0
0
Пасха
метки: праздник
Поздравляю всех форумчан с Христовым Воскресением!................................................
.....
Читать все комментарии (24)
offline
587
1
0
0
РАПОРТ АКУШЕРКИ ИЗ ОСВЕНЦИМА
"Из тридцати пяти лет работы акушеркой, два года я провела как узница женского концентрационного лагеря Освенцим-Бжезинка, продолжая выполнять свой профессиональный долг.
Среди огромного количества женщин, доставлявшихся туда, было много беременных. Функции акушерки я выполняла там поочередно в трех бараках, которые были построены из досок, со множеством щелей, прогрызенных крысами. Внутри барака с обеих сторон возвышались трехэтажные койки. На каждой из них должны были поместиться три или четыре женщины — на грязных соломенных матрасах. Было жестко, потому что солома давно стерлась в пыль, и больные женщины лежали почти на голых досках, к тому же не гладких, а с сучками, натиравшими тело и кости. Посередине, вдоль барака, тянулась печь, построенная из кирпича, с топками по краям. Она была единственным местом для принятия родов, так как другого сооружения для этой цели не было. Топили печь лишь несколько раз в году. Поэтому донимал холод, мучительный, пронизывающий, особенно зимой, когда с крыши свисали длинные сосульки. О необходимой для роженицы и ребенка воде я должна была заботиться сама, но для того чтобы принести одно ведро воды, надо было потратить не меньше двадцати минут. В этих условиях судьба рожениц была плачевной, а роль акушерки — необычайно трудной: никаких асептических средств, никаких перевязочных материалов. Сначала я была предоставлена сама себе; в случаях осложнений, требующих вмешательства врача-специалиста, например, при отделении плаценты вручную, я должна была действовать сама.
Немецкие лагерные врачи — Роде, Кениг и Менгеле — не могли запятнать своего призвания врача, оказывая помощь представителям другой национальности, поэтому взывать к их помощи я не имела права. Позже я несколько раз пользовалась помощью польской женщины-врача, Ирены Конечной, работавшей в соседнем отделении. А когда я сама заболела сыпным тифом, большую помощь мне оказала врач Ирена Бялувна, заботливо ухаживавшая за мной и за моими больными. О работе врачей в Освенциме не буду упоминать, так как то, что я наблюдала, превышает мои возможности выразить словами величие призвания врача и героически выполненного долга.
Подвиг врачей и их самоотверженность запечатлелись в сердцах тех, кто никогда уже об этом не сможет рассказать, потому что они приняли мученическую смерть в неволе. Врач в Освенциме боролся за жизнь приговоренных к смерти, отдавая свою собственную жизнь. Он имел в своем распоряжении лишь несколько пачек аспирина и огромное сердце. Там врач работал не ради славы, чести или удовлетворения профессиональных амбиций. Для него существовал только долг врача — спасать жизнь в любой ситуации. Количество принятых мной родов превышало 3000. Несмотря на невыносимую грязь, червей, крыс, инфекционные болезни, отсутствие воды и другие ужасы, которые невозможно передать, там происходило что-то необыкновенное. Однажды эсэсовский врач приказал мне составить отчет о заражениях в процессе родов и смертельных исходах среди матерей и новорожденных детей. Я ответила, что не имела ни одного смертельного исхода ни среди матерей, ни среди детей. Врач посмотрел на меня с недоверием. Сказал, что даже усовершенствованные клиники немецких университетов не могут похвастаться таким успехом. В его глазах я прочитала гнев и зависть. Возможно, до предела истощенные организмы были слишком бесполезной пищей для бактерий. Женщина, готовящаяся к родам, вынуждена была долгое время отказывать себе в пайке хлеба, за который могла достать себе простыню. Эту простыню она разрывала на лоскуты, которые могли служить пеленками для малыша.
Стирка пеленок вызывала много трудностей, особенно из-за строгого запрета покидать барак, а также невозможности свободно делать что-либо внутри него. Выстиранные пеленки роженицы сушили на собственном теле. До мая 1943 года все дети, родившиеся в освен-цимском лагере, зверским способом умерщвлялись: их топили в бочонке. Это делали медсестры Клара и Пфани. Первая была акушеркой по профессии и попала в лагерь за детоубийство. Поэтому она была лишена права работать по специальности. Ей было поручено делать то, для чего она была более пригодна. Также ей была доверена руководящая должность старосты барака. Для помощи к ней была приставлена немецкая уличная девка Пфани. После каждых родов из комнаты этих женщин до рожениц доносилось громкое бульканье и плеск воды. Вскоре после этого роженица могла увидеть тело своего ребенка, выброшенное из барака и разрываемое крысами. В мае 1943 года положение некоторых детей изменилось. Голубоглазых и светловолосых детей отнимали у матерей и отправляли в Германию с целью денационализации. Пронзительный плач матерей провожал увозимых малышей. Пока ребенок оставался с матерью, само материнство было лучом надежды. Разлука была страшной. Еврейских детей продолжали топить с беспощадной жестокостью. Не было речи о том, чтобы спрятать еврейского ребенка или скрыть его среди нееврейских детей. Клара и Пфани попеременно внимательно следили за еврейскими женщинами во время родов. Рожденного ребенка татуировали номером матери, топили в бочонке и выбрасывали из барака. Судьба остальных детей была еще хуже: они умирали медленной голодной смертью. Их кожа становилась тонкой, словно пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости. Дольше всех держались за жизнь советские дети; из Советского Союза было около 50% узниц.
Среди многих пережитых там трагедий особенно живо запомнилась мне история женщины из Вильно, отправленной в Освенцим за помощь партизанам. Сразу после того, как она родила ребенка, кто-то из охраны выкрикнул ее номер (заключенных в лагере вызывали по номерам). Я пошла, чтобы объяснить ее ситуацию, но это не помогало, а только вызвало гнев. Я поняла, что ее вызывают в крематорий. Она завернула ребенка в грязную бумагу и прижала к груди... Ее губы беззвучно шевелились — видимо, она хотела спеть малышу песенку, как это иногда делали матери, напевая своим младенцам колыбельные, чтобы утешить их в мучительный холод и голод и смягчить их горькую долю. Но у этой женщины не было сил... она не могла издать ни звука — только большие слезы текли из-под век, стекали по ее необыкновенно бледным щекам, падая на головку маленького приговоренного. Что было более трагичным, трудно сказать — переживание смерти младенца, гибнущего на глазах матери, или смерть матери, в сознании которой остается ее живой ребенок, брошенный на произвол судьбы. Среди этих кошмарных воспоминаний в моем сознании мелькает одна мысль, один лейтмотив. Все дети родились живыми. Их целью была жизнь! Пережило лагерь едва ли тридцать из них.
Несколько сотен детей было вывезено в Германию для денационализации, свыше 1500 были утоплены Кларой и Пфани, более 1000 детей умерло от голода и холода (эти приблизительные данные не включают период до конца апреля 1943 года). У меня до сих пор не было возможности передать Службе Здоровья свой акушерский рапорт из Освенцима. Передаю его сейчас во имя тех, которые не могут ничего сказать миру о зле, причиненном им, во имя матери и ребенка. Если в моем Отечестве, несмотря на печальный опыт войны, могут возникнуть тенденции, направленные против жизни, то - я надеюсь на голос всех акушеров, всех настоящих матерей и отцов, всех порядочных граждан в защиту жизни и прав ребенка. В концентрационном лагере все дети — вопреки ожиданиям — рождались живыми, красивыми, пухленькими.
Природа, противостоящая ненависти, сражалась за свои права упорно, находя неведомые жизненные резервы. Природа является учителем акушера. Он вместе с природой борется за жизнь и вместе с ней провозглашает прекраснейшую вещь на свете — улыбку ребенка."(Станислава Лещинска, польская акушерка, узница Освенцима)
Хостинг фотографий
Читать все комментарии (1)
offline
402
2
0
0
Я БОЛЬШЕ НЕ...
Я больше не собираюсь терпеть цинизм, чрезмерную критику, жесткие требования любого рода. У меня больше нет желания удовлетворять тех, кому не нравлюсь я, любить тех, кто не любит меня и улыбаться тем, кто не станет улыбаться мне в ответ.
Я больше не посвящу ни единой минуты тем, кто лжет или пытается манипулировать мною. Я решила больше не существовать в притворстве, лицемерии, лжи и дешевой, неискренней похвале.
Я больше не потерплю ни частично образованных, ни заносчивых ученых. Я не собираюсь разбираться со сплетнями, я терпеть не могу конфликты и сравнения.
Я верю в то, что мир состоит из противоположностей, в то, что мир разнообразен, поэтому я стараюсь избегать людей с характером жестким, не способным приспособиться к окружающему. Я презираю предательства и неверность в дружбе.
Я не смогу поладить с теми, кто не способен на настоящий комплимент, не способен ободрить и вдохновить своими словами, не смогу поладить и с тем, кто не любит животных. Преувеличения утомляют меня.
И да, помимо всего прочего, я больше не потерплю тех, кто не заслуживает моего терпения.
- Мерил Стрип
(пер. М. Глазунова)
Хостинг фотографий
Читать все комментарии (2)
offline
743
2
0
0
Молитва
Могу ли я встать из-за стола и молча выйти, если близкий человек при всех больно шутит в мою сторону? Не думать, как он там, а думать, как я здесь. Уйти, поправ все приличия, нормы, блюда, салфетки со столовыми приборами. Уйти в темноту из шумной компании, потому что мне там не уютно, а это для меня самое главное в настоящем. Поступить абсурдно и невежливо, а затем на улице вдохнуть морозный, свежий воздух и зашагать в никуда, хотя можно было бы в очередной раз стерпеть. И было бы понятно, как сложится вечер и жизнь, а теперь впереди неизвестность.
Могу.
Могу ли я быть непоследовательной и нелогичной, если в понедельник мы запланировали одно, а в воскресенье стало так неприятно, что для меня утерян смысл что-то делать вместе. Могу ли я вдруг испытывать равнодушие вместо нежности и восхищения, предавая свои иллюзии о прочности? Могу ли я позволить себе провалиться в грусть, не стараясь сию минуту «завеселить» неприятное ощущение. Могу ли я посмотреть в глаза этому чувству, и спросить, зачем оно мне? И позволить себе слышать горький ответ, который заставит делать очередной, непростой выбор.
Могу.
Могу ли я не звонить тем, кому казалось бы надо, а так не хочется. Тягостные разговоры как обязалово. Могу и я не звоню.
Могу ли я говорить о своих чувствах, если очень хочется поделиться ими, а там вроде никто не вешал табличку «выслушаю». Могу попробовать хотя бы. Могу ли я открываться, получить в ответ недоумение и смиряться с этим?
Могу.
Могу ли я ждать, пробовать, доверять? Идти туда, куда идут мои ноги, а не туда, где дорога заасфальтирована? Могу.
Могу ли я пережить холод и звон одиночества, превращенные в тревожную бессонницу? Могу ли я предположить, что так может быть часто и согласиться на это?
Могу.
Могу ли я поступить в этой ситуации так, как хочется мне, а не так, как «поступают все нормальные люди»? Могу ли я принять себя без оправданий и стыда? Просто потому, что я уже есть и теорема моей ценности была доказана в момент моего возникновения. Могу ли я перестать сомневаться в правильности этого очевидного факта без попытки получить от жизни больше, чем она дает на данный момент? Жизнь не обязана доказывать мне мою же ценность. Мне уже все дали давным давно. Могу ли я взять?
Могу.
Могу ли я продолжать удивляться жизни каждый день, и замечать смену своих состояний без попытки удержаться в каком-то из них? Быть благодарной за то, что у меня есть пижама, постель и я в этом всем.
Могу.
(Маша Мошковская)
Хостинг фотографий
Читать все комментарии (2)
offline
1030
23
0
0
Кролики
метки: GIF
...и умер, как герой, с чувством выполненного долга 
Читать все комментарии (23)
